День первый

Абсолютная тишина. Тишина, которая, казалось, обволакивала, окутывала и убаюкивала, как нежнешее пуховое одеяло. Мягкая, словно чуть подтаявшее сливочное масло.

И разрушенная посторонними звуками, которые не сразу удалось разобрать.

Это было какое-то едва различимое бурление – словно ребенок дул в соломинку в стакане, полном воды. И равномерный писк, который моментально начал до невозможности раздражать. А еще чей-то голос, тихо и до безобразия выразительно читающий стихи Блока:

«… Помнишь ли город тревожный,

Синюю дымку вдали?

Этой дорогою ложной

Мы безрассудно пошли…»

— Так, ладно, — проговорил незнакомец, — Следующее стихотворение называется… – он сделал паузу, пошелестев страницами, — Твое лицо мне так знакомо. Да, думаю, это подойдет. Итак, Эва, слушай.

Эва. Она сразу поняла, что это – ее имя. В голове словно щелкнул крошечный выключатель. Щелк, озарение, вспышка света в черепной коробке.

Эва. И то, как он его произнес, заставило что-то внутри нее перевернуться, перекрутиться, а затем снова встать на место. И откуда-то издалека пришло понимание, что раньше это ощущение она называла: «порханием бабочек».

«Твоё лицо мне так знакомо,

Как будто ты жила со мной.

В гостях, на улице и дома

Я вижу тонкий профиль твой.

Твои шаги звенят за мною,

Куда я ни войду, ты там,

Не ты ли легкою стопою

За мною ходишь по ночам?»

Девушка попыталась открыть глаза, но почему-то вышло только дернуть пальцем, на котором крепилось что-то посторонее и удивительно тяжелое. Ее чтец замолчал, а Эве захотелось сказать ему: «Продолжай, у тебя великолепно получается», но вместо этого из горла вырвался какой-то бесмыссленный хрип.

— Эва? – мужской голос стал встревоженным, — Эва, ты меня слышишь?

«Да. Да, я слышу». Но вместо такой простой и по сути односложной фразы получилось только издать непонятный звук.

— Не может быть… – пробормотал незнакомец, поднимаясь со стула и наклоняясь к девушке.

В ту же секунду ее ослепил такой невыносимо яркий свет, что Эва вспомнила все неприличные выражения, которые перманентно пьяная матушка периодически выкрикивала в ее адрес или в адрес другого раздражителя – соседа или полицейского, которого этот сосед вызывал.

Она крепко зажмурилась и простонала – все, что могла в данный момент. Странно, но язык и губы, словно ватные, отказывались вспоминать, как нужно говорить. А вот веки, напротив, после неожиданного ослепления, начали моргать, и глаза наполнились слезами от жжения.

Эва пыталась сфокусировать взгляд, зацепившись за единственное размытое белое пятно, склонившееся над ней. Постепенно взгляд прояснялся, каждое моргательное движение, словно дворники на лобовом стекле во время дождя, добавляло по паре унций четкости изображению. И вот, наконец-то, спустя мучительные тридцать семь морганий, она увидела его.

Судя по белому халату, он был врачом. Или санитаром, приставленным приглядывать за пациенткой, лежащей в палате интенсивной терапии. Эва сразу поняла, где она – звуки, непонятные ранее, смешались с запахом стерильности, присущему только больницам.

На нее обеспокоенно смотрели ярко-зеленые, как лесная листва, глаза. На долю секунды показалось, что их цвет неестественный, слишком яркий, и даже захотелось спросить, не носит ли доктор контактные линзы? Но, конечно, это было чушью, ведь зачем ему беспокоиться о такой ерунде, как собственная окраска радужки?

— Эва? – тихо позвал он, — Ты меня слышишь?

От усилий сказать треклятое: «Да», у девушки потекли слезы. Ощущение влаги на щеке, было чужеродным и таким неожиданным, что она вздрогнула.

— Ты можешь кивнуть?

Не смогла. Новая порция слез прошла по проторенным ее предшественницами дорожкам.

— Хорошо, — мужчина отстранился, и вложил свои пальцы в хрупкую девичью ладонь, — Можешь сжать их?

Глубоко вдохнув – в носу что-то мешало – Эва закрыла глаза и попыталась сделать то, что он попросил.

Слабо, но получилось. Уставившись на врача, она сжимала его руку.

— Отлично. Ты меня слышишь? – слабо улыбнулся доктор.

Снова сжав изо всех сил, Эва отметила, что он даже не поморщился.

— Замечательно. Эва, ты пришла в себя. Это… – незнакомец запнулся, — Это просто замечательно. Я сейчас кого-нибудь позову, чтобы проверить твое состояние, хорошо?

Девушка пожала его руку, а затем он аккуратно забрал ее и сделал шаг назад. Опять улыбнулся – то ли с ноткой грусти, то ли  просто показалось, и вышел из палаты.

Больше тем вечером Эва его не видела.

День второй

За последние сутки Эву порадовало несколько вещей.

Она выжила. Едва ее спросили о том, что помнит последним, в памяти всплыла та злополучная иномарка, на бешеной скорости летящая прямо на нее.

«Этого не может быть. Я же на островке безопасности»: подумала она тогда.

Вместе со ней машина снесла, как кегли в боулинге, еще семнадцать человек. Просто за секунду: были люди – нет людей, только поломанная груда костей, обтянутых кожей.

Ей в тот момент повезло чуть больше остальных – ее всего лишь задело крылом и Эва влетела в остановку. Тем, кто стоял на пути у металлического монстра, было намного хуже. Хотя, это еще спорный вопрос.

Эва выжила. К тому же осталась с руками и ногами, что, безусловно, не могло ее не радовать.

Второе, что она поняла – тот предмет в носу, который мешал дышать – питательный зонд, через который ее кормили последние полтора года.

Да. Она провела в коме полтора года.

День двадцатый

Лучше бы Эва не приходила в себя. Унижение, которое она испытывала каждый день, невозможно было передать человеческими словами.

Врачи говорили, что у нее хорошие прогнозы и положительная динамика. Да, и сама Эва это прекрасно понимала – ведь не зря училась на медсестру. Знает, что коматозники редко возвращаются в сознание, тем более после такого продолжительного забытья. Для нее чудом являлся сам факт того, что она пришла в себя с воспоминаниями, с эмоциями и ощущениями. Обычно пациенты, подобные ей, не способны даже осознавать степень своей беспомощности.

И все равно, для Эвы эта беспомощность была унизительной.

Привыкшая выживать в одиночку, в маленьком двухкомнатном мирке, пропитанном едкими запахами табака и водки, она с трудом сдерживала слезы, когда санитары переворачивали ее, чтобы сменить простынь и мокрую пеленку; брезгливо отврачивалась, разглядывая в окне тусклое серое небо, когда медсестры выносили утки. И обещала себе, заклинала, что встанет на ноги так быстро, как сможет.

Единственным отвлечением для Эвы были маленькие радости, которые она старалась находить в тех обстоятельствах. Очередная радость – глотательный рефлекс в норме и назогастральный зонд убрали. Правда жидкое питание, которое должно было привести пищеварительную систему в рабочее состояние, на вкус омерзительное; но, ничего, Эва твердо решила, что сможет это пережить.

Радость вторая — не потеряла чувствительность, а это значит, что, скорее всего, сможет двигаться. Ходить – не факт, но вполне возможно, что обслуживать себя хотя бы минимально и передвигаться на инвалидном кресле или с ходулями девушка сумеет.

Радость третья – доктор-чтец, как Эва окрестила его мысленно, заходил ко ней целых четыре раза.

Он всегда заглядывал в палату поздно вечером, наверное, после обхода и всегда задерживался, чтобы посидеть у ее койки и почитать стихи. Иногда девушка, проснувшись от звука его голоса и прекрасных строчек поэта серебрянного века, делала вид, что спит, слушая его мягкий тембр. Иногда, не сдержавшись, открывала глаза, разглядывая незнакомца в белом халате, до тех пор, пока он не поднимал взгляд и не замолкал, смущенно улыбаясь.

Пока у нее не получалось говорить, поэтому доктор, ставшим привычным жестом, вкладывал пальцы в ее ладонь, и Эва сжимала их, отвечая на банальные вопросы:

«Тебе лучше?»

«Сейчас, да.»

«Тебе что-то нужно?»

«Ничего, просто почитай еще немного».

На самом деле, его приход был единственным, что отвлекало Эву от мыслей о том, как она будет жить дальше. Поломанная и покореженная, чудом выкарабкавшаяся из рук старухи с косой, она ждала его визитов и гадала, какое стихотворение он будет читать в очередной раз…

«По темному саду брожу я в тоске,

Следя за вечерней зарею,

И мыслю об ясном моем огоньке,

Что путь озарял мне порою.

Теперь он угас навсегда и во мгле

Туманной, таинственной скрылся,

Оставив  лишь память о строгом челе,

Где страсти восторг притаился.»

— Аа… – промычала Эва.

Доктор отвлекся от книги, посмотрел на нее.

— Все в порядке? – обеспокоенно спросил, сжимая ее ладонь, — Тебе что-то нужно?

— Ан… Ан… – девушка пыталась собрать звуки воедино, и, если честно, выходило у нее это неважно.

— Что? Ан… Я не понимаю.

— Ан-на. Ан-на, — переведя дыхание, Эва попробовала снова, — Анна.

Глядя на нее ничего не понимающим взглядом, доктор повторил:

— Анна? Кто такая Анна?

— Я. Хо… Хо-чу. Анна.

— Ты хочешь Анну?

Рефлекторно Эва сжала его пальцы, говоря: «Да» и от бессилия закрыла глаза.

Казалось, что простые слоги, которые ей удалось сложить в три слова, выжали из нее все силы до капли.

— Окей, — пробормотал ее припозднившийся посетитель, — Анна. Так зовут какую-то медсестру? Или родственницу? Но, у тебя не было родственников…

Эва возмущенно выдохнула и посмотрела на него с укором.

— Ан-на, — снова собравшись с силами, она попыталась произнести, — Ах… Ахма-то… Ахма-то-ва.

— Анна Ахматова? – врач удивленно уставился на нее, потирая затылок, — Писательница чтоли?

«Поэтесса»: про себя поправила Эва.

— Ты хочешь, чтобы я прочитал тебе Анну Ахматову?

— Да! – хрипло воскликнула девушка, видимо от радости, что он наконец-то понял.

Мужчина захлопнул книгу, задумчиво посмотрел на свои руки, сжимающие потрепанную обложку.

— На самом деле, — тихо произвес он, поднимая смущенный взгляд, — Этот сборник – единственное более-менее приличное попавшееся мне под руку. Но я попробую найти что-нибудь из того, что ты хочешь, — пытаясь приободрить пациентку, он легонько похлопал ее по руке, — В следующий раз, ладно?

— Мо. Мо-би.

— Ты хочешь послушать Моби? – ошарашенно уточнил он.

Эва снова вздохнула, стараясь справиться с раздражением, горько разбавленным разочарованием.

Понимаете, почему это унизительно? Гораздо проще было бы ей  остаться овощем и пускать слюну на больничную рубашку.

— Те. Те-ле…

— Моби, теле… Эва, я не понимаю, честно, — доктор пожал плечами, расстроенно покосившись на девушку, а потом его лицо просветлело, — Телефон? Ты имеешь ввиду мобильный телефон?

Согласиться вслух она не смогла, поэтому по привычке пожала его пальцы.

— Ты хочешь, чтобы я позвонил кому-то?

«Опять двадцать пять…»: обиженно подумала Эва.

— Чи-тай! – гаркнула из последних сил, как горгулья, — Те-ле-фон.

— Читать телефон, ладно, — потянувшись к карману халата, он достал мобильный. Разблокированный экран осветил голубоватым светом его лицо – достаточно молодое для врача, на удивление молодое, — Итак… Читать телефон. Анна Ахматова. Что же ты пытаешься сказать…

Эва смотрела на него, молча. Смотрела и пыталась мысленно сказать, чтобы он просто нашел в поисковике стихи ее любимой поэтессы и прочитал хотя бы один.

И он понял. Быстро водил пальцами по экрану, немного хмурился, а потом, бросив короткий взгляд на девушку, начал читать:

«Сжала руки под темной вуалью…

«Отчего ты сегодня бледна?»

— Оттого что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.»

Его голос был хрипловатым – немного поторопился и не прочистил горло перед чтением. Глаза бегло бежали по строчкам, а губы с расстановкой произносили слова, прекрасные в своей печали чрезмерно гордой женщины:

«Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот…

Я сбежала, перил не касаясь,

Я сбежала за ним до ворот.»

Эва закрыла глаза, наслаждаясь любимыми строчками – это стихотворение она считала лучшим из лучших. Глаза ее невольно защипало, а потом одинокая слезинка нечаянно сбежала по щеке – правда это ощущение больше не казалось ей непривычным.

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру»

— Спа… Спа-си… – и из последних сил выдохнула Эва, — Бо.

— Не за что, — чтец убрал телефон в карман и улыбнулся красивой мальчишеской улыбкой.

Да, для доктора у него действительно очень молодое лицо.

— Теперь тебе лучше?

Девушка сжала его пальцы, что так и лежали в ее ладони – на самом деле ей стало привычно разговаривать таким образом. А кроме этого врача, никто больше не догадался, что в ее состоянии, Эве хочется просто… Просто более-менее человеческого общения. Да, может быть, собеседник из нее никудышный, но слушателем она считала себя не плохим и рада была бы слышать что-то кроме прогнозов и динамики выздоровления.

— Никогда не увлекался поэзией, — доктор отложил книгу на тумбочку, — Когда в первый раз зашел к тебе, подумал о том, что надо о чем-нибудь рассказать, но о чем не придумал. Так и просидел молча, наблюдая за мониторами.

Эва улыбнулась и еще раз сжала его руку – в благодарность за то, что он говорит.

— А потом дома увидел в коробках у мусорного ящика книги. Их немного было, родители затеяли ремонт, но почему-то не нашли в новом дизанерском интерьере полки для пары старых книжек, — с сожалением вздохнул, словно хотел бы изменить эти обстоятельства, но это не в его силах, — В общем… «Евгений Онегин» показался мне банальщиной, «Мастер и Маргарита» погрузил в депрессию на первой же странице, а детская книжка «От двух до пяти» немного комична для того, чтобы читать ее вслух девушке в коме.

Смех зародился в груди Эвы, поднялся выше по гортани и вылетел изо рта какими-то хриплыми бульканьями.

— Эва, что с тобой? – взвозновался доктор.

Девушка неловко взахнула рукой – отмахнулась. Успокоилась, посмотрела на парня, и широко улыбнулась.

Наверное, если бы он читал ей детские нелепости, Эва вышла бы из комы гораздо раньше просто из-за девичьего любопытства – посмотреть, кто же это настолько оригинален?

— Эва? – приподнявшись, собеседник разглядывал пациентку с беспокойством. А та смогла только выдавить и себя:

— Сме-шно.

— Вот что, тебе смешно, — он расслабленно выдохнул, — Это хорошо, потому что на самом деле твой смех сейчас больше был похож на эпилептический припадок.

Эва снова засмеялась – морщась от легкой боли и дискомфорта, издавая на самом деле странные и жутковатые звуки.

— Рад стараться, — пробормотал сидящий рядом, — На самом деле, мне уже пора идти. Но я рад, что ты идешь на поправку и рад, что смог рассмешить тебя.

Он поднялся, а девушка выдохнула от досады – снова лежать в одиночестве полночи, пока в очередной раз не сморит беспокойный сон. И снова утром видеть санитаров, выполняющих одни и те же унизительные процедуры в полной тишине; снова отвратительная пюреобразная еда; снова испражняться под себя и ждать его, редкого гостя, хоть немного отвлекающего от бытия инвалидом.

Доктор почти дошел до двери, когда Эва, набравшись смелости, проскрежетала:

— И-мя.

— Что? – остановившись на пороге, он обернулся.

— Ты. Имя.

— Мое имя?

— Да.

— Меня зовут Эрик, — ответил доктор, — Спокойной ночи, Эва.

Эрик.

Эрик.

Какое красивое имя.

Эрик и Эва.

Засыпая, впервые за последние дни, она улыбалась, как девчонка.

День сорок шестой

— Ладно Эва, на самом деле сейчас рановато для этого, — пробормотал физиотерапевт, продолжая поддерживать девушку, пока она пыталась держаться за поручни, — Давай попробуем кресло, для начала.

— Нет. Попробую еще,- упрямо ответила Эва, снова и снова пытаясь сделать хоть малюсенький шажочек.

Но, как назло, у нее ничего не выходило. Словно мышцы никак не могли уловить нейронные команды мозга и распознать их.

Она тщетно пыталась пошевелить ногами, а шевелила только пальцами на ногах. «Но я же чувствую напряжение, я могу напрячь слабые мышцы, значит я должна каким-то образом заставить свои нижние конечности слушаться»: думала Эва, вновь и вновь предпринимая попытки. «Я чувствую свои ноги. Они не ватные. Значит они должны работать. Руки же в конце-концов меня держат».

— Эва, у тебя на самом деле замечательный прогресс за этот месяц. Не торопись с этим, — доктор продолжал подстраховывать ее, на случай если не удержится и начнет падать.

— Заткнись, — огрызнулась Эва, крепче обхыватывая поручни ходунков.

Можете подумать, что это было грубо, но на самом деле его болтовня отвлекала Эву от главного. Да и с доктором у нее сложились теплые приятельские отношения, поэтому такая фамильярность вряд ли задела его за живое.

«Я должна сделать шаг. Если я смогу передвигаться хотя бы в радиусе пары метров, то меня переселят в палату с санузлом, а это значит, что противная утка исчезнет из-под меня.»

Закрыв глаза, Эва еще раз представила, как ее нога немного согнулась, оторвалась от пола и встала на новом месте. Изо всех сил представляла, как делала этот шаг и, о чудо, это случилось: правая нога неловко приподнялась и передвинулась вперед.

Итого, было пройдено за сегодня около двадцати сантиметров.

— Молодец, ты все-таки справилась. И не думай, что я забуду твое хамство, девушка.

— Прости, — ответила Эва, пытаясь добавить подтянуть вторую ногу и сделать еще один шаг, — Но ты раздражаешь. Иногда.

— Прощаю. Давай еще немного гимнастику поделаем, и на сегодня хватит?

— Хорошо, — устало согласилась девушка.

Физиотрапевт подхватил ее, подталкивая ближе к кровати и усаживая на нее. Эва уже хорошо управляла руками, поэтому относительно ловко подтянулась повыше.

Пока Виктор – именно так звали ее доктора – делал ставшие привычными сгибательные и разгибательные движения, девушка с раздражением глядела в потолок.

Она ненавидела ассиметрию. Искренне не понимала, почему нельзя было посчитать нужное количество плиток, разметить одинакого с обеих сторон и сделать фигуру ровной? Особенно ее раздражал правый угол – с одной стороны плитка была обрезана на добрых десять сантиметров больше. Получился какой-то нелепый четырехугольник,  ни одна сторона которого не совпадала.

— Ты не знаешь, сегодня Эрик дежурит? – спросила Эва.

— Эрик? – Виктор нахмурился, разминая ее пальцы, — Не припоминаю такого. Хотя, больница большая, может быть мы и не пересекались.

— Он обычно по вечерам обход делает, — девушка поморщилась от щекотки, — Наверное, работаете в разные смены.

— Скорее всего. А что? Хорошенький? – уложив ноги и накрыв их одеялом, терапевт подмигнул девушке, вызывая у нее слабую улыбку.

— Хорошенький, — ответила Эва, — Стихи мне читает, между прочим.

— Шутишь?

— Нет. Мне кажется, что он от чего-то одинок, и, наверное, я единственный человек, о котором он хоть как-то заботится, — она грустно вздохнула, отвернувшись к окну, за которым по-прежнему маячило серое, пасмурное небо.

Да и другое видеть она не могла – ее палата была на шестом этаже больницы, слишком высоко, чтобы за окном могло раскинуть свои ветви лиственное дерево. Даже птицы редко залетали на подоконник предпоследнего этажа. От этого, Эва чувствовала себя еще более одинокой.

— Это печально, когда ты уделяешь внимание коматознице, вместо того, чтобы тратить его на жизнь там, — закончила свою мысль она.

— Эй, — Виктор мягко подтолкнул ее, проследив за ее взглядом, – Ты больше не коматозница. Ты вернулась к нам, а скоро еще и бегать начнешь, с твоим-то упорством.

— Думаю, итак понятно, что я имела ввиду,- грустно улыбнулась девушка.

— А я думаю, какими бы не были мотивы моего коллеги, это здорого, что есть человек, который приходит к тебе по вечерам и читает стихи. В отделении так много людей, у которых есть родственники, и их никто не навещает. Вот что ужасно. Брошенные люди, при живой родне.

«Брошенные люди, при живой родне».

Эва думала об этом весь остаток дня, до самого вечера, до тех пор, пока в коридоре не послышались приглушенные шаги.

После обеда медсестра помогла ей принять душ. И, по привычке, Эва нашла очередную радость – вымытые волосы, после высушенные феном и расчесанные от колтунов. Она нервно пригладила коротую косу, которую попросила заплести, когда в дверь постучали.

— Да, входите, — радостно воскликнула девушка.

— Не спишь? – появившийся на пороге робко переступил с ноги на ногу.

— Нет, Вас жду, доктор. Вы — один из немногочисленных постоянных посетителей и давно меня не навещали.

Эрик едва заметно покраснел и скромно улыбнулся, подойдя к кровати. Держа в руках бумажный пакет, он сел на одинокостоящий у стены стул, оглядел палату в свойственной ему манере – словно тут что-то могло измениться – и посмотрел на Эву.

— Как твои дела?

— Хорошо. На самом деле отлично, сегодня у меня получилось сделать шаг.

— Это действительно звучит хорошо. Ты быстро восстанавливаешься.

— На самом деле я просто хочу побыстрее сменить обстановку.

Эрик удивленно вскинул брови, снова озираясь по сторонам.

— Эта палата плохая? Я думал, тебе наоборот должно быть хорошо отдельно от остальных пациентов.

— Не в этом дело… – замявшись, Эва прикусила нижнюю губу, обратив внимание, что Эрик бегло проследил за этим движением. Набралась смелости, и ответила честно, — Я хочу ходить в туалет сама, — на последних словах голос девушки понизился до слабого полушепота, — Как врач, я думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.

Он не ответил, лишь нахмурился. Словно обдумывая ее слова, непонимающе смотрел на Эву, разглядывая хрупкое тело на больничной койке, а потом тихо откашлялся:

— А… Я понял, да. Извини.

— Ничего. Я никому не говорила об этом, на самом деле. Просто… Это тяжело. Быть беспомощной.

— Да, я… Мне очень жаль, Эва. Что ты в таком состоянии, — дрожь в его голосе была настолько жалостливой, что на короткий миг девушка отвернулась, сморгнув непрошенные слезы.

Ну почему они не могли встретиться при других обстоятельствах? Почему не могли столкнуться с этим доктором в стенах университета, или у барной стойки в клубе, где Эва была бы весела, беззаботна. Где не была бы слишком тощей и слабой, где не ходила бы под себя.

Где была бы… Собой.

— Ты что-то принес? Новая книга? – девушка указала на пакет, решив переменить тему.

Эрик встрепенулся:

— Нет, я принес кое-что другое. Небольшой подарок, — достав из пакета небольшую коробку, он протянул ее, смущенно улыбясь, — Подумал, что это пригодится получше книги.

Эва сразу поняла – типичная упаковка для мобильных телефонов последних моделей. Он делает ей подарок? От этого маленького жеста внимания она испытала такую радость, что готова прыгать до потолка и зацеловать этого человека до смерти.

Если бы, конечно, могла это сделать.

— Только, — доктор остановил руку, которая потянулась к коробке, — Сделай мне одно одолжение?

— Какое?

— Не ищи ничего о той аварии. Не трави душу, – запнувшись, Эрик все-таки отдал коробку.

Эва приготовилась было поспорить – ведь ей хотелось узнать, на какой срок осудили того водителя. Хотелось узнать, что он получил по заслугам.

На самом деле, Эва просто надеялась, что тогда ненависть, которая душила ее все эти сорок шесть дней, пройдет. Она надеялась, что это разрушительное и, по сути, бесполезное для мира чувство рассеется, как утренний туман с первыми лучами солнца, едва она убедится, что преступник наказан.

А она ненавидела. Как же она ненавидела его за то, что он совершил. За то, что сломал только начавшуюся жизнь – человеческую, настоящую, без матери-алкоголички и ее дружков-собутыльников. Жизнь, полную эмоций и улыбок – от встреч с одногруппниками в университетском кафетерии; от первой стипендии, пусть небольшой, но полученной за упорную учебу и растраченной не на долги нерадивой мамаши, а на себя. На совершенно глупую алую помаду, которой так и не успела накрасить губы и платье, которое так и не успела надеть.

Ненавидела за то, что разрушил ее планы, вот так просто, не рассчитав скорость и не затормозив вовремя. Дописать диплом и устроиться на работу; пойти в автошколу и получить права, и, может даже, успеть скопить до этого немного денег на машину. Он уничтожил все ее шансы обрести семью – настоящую. С любящим мужчиной, с детишками. Уничтожил мечту стать лучшей матерью, чем была ее собственная.

— Ты выжила. Это – главное. Ты здесь и не надо разрушать себя злостью. Попытайся простить.

— Простить… Когда-нибудь, я попытаюсь, — ответила Эва, — Когда-нибудь я обязательно прощу, но не сейчас, Эрик. Именно злоба, агония, слезы по ночам в этой палате, именно это дает мне силы бороться и пытаться вернуть хотя бы подобие прежней жизни, — он порывался было еще что-то сказать, но девушка остановила его поднятой ладонью, — Да, я ненавижу его, и желаю ему сгнить в тюрьме, а еще лучше, сойти с ума от осознания. Но только благодаря этой ненависти я живу дальше.

Эрик коротко кивнул, сжав кулаки. Чуть улыбнулся — натянуто, и откинулся на спинку стула, принимая расслабленную позу.

— Открывай, я покажу тебе, как пользоваться этой штукой.

— Эрик, полтора года назад у меня был смартфон, — закатив глаза, Эва открыла коробку, вытаскивая новую игрушку, — Между прочим последней модели. Видишь, — покрутив устройство в руках, она нашла кнопку питания, — Я даже смогла его включить.

Когда экран загрузки сменился заставкой, девушка взглянула на фотографию, установленную на рабочем столе. На нее смотрела та самая Эва, из прошлой жизни. Та самая, к которой она так отчаянно хотела вернуться.

— Я сделал тебе почту и загрузил несколько снимков из социальных сетей. Думаю, если ты напишешь в поддержку, то сможешь восстановить свои профили. Общаться с друзьями.

— Эрик, это… Спасибо тебе огромное, — глаза девушки наполнились слезами, и она быстро смахнула их, пока доктор не заметил.

— Всегда рад, — пожали плечами в ответ.

— Можно я тебя поцелую? – вырвалось у нее.

Эрик удивленно моргнул, краснея.

— В щеку, — уточнила Эва.

Быстро кивнув, доктор поднялся и наклонился над девушкой. Впервые он был так близко, что можно было увидеть крошечные янтарные крапинки его зеленой радужки, и тонкие морщинки вокруг глаз – едва заметные. Щетину, тщательно сбритую, словно брился не по утрам, а перед тем, как прийти в больницу. Запах лосьона – что-то легкое, ненавязчивое, как океанский бриз.

Эва быстро мазнула сухими губами по его щеке, ощущая, как к собственным приливает жар. Взглянула на доктора еще раз и выдохнула с небольшим сожалением, когда он отстранился:

— Спасибо.

День сто двадцать пятый

Привычным жестом подхватив с вешалки белый халат, молодой мужчина надел его и улыбнулся медсестре за стойкой:

— Добрый вечер.

Паспорт, заблаговременно приготовленный, скользнул по деревянной поверхности.

— Ой, здравствуйте Роберт, — поприветствовала его работница отделения, раскрывая разворот документа и быстро внося в компьютер данные, — Снова к Эве?

— Конечно, к кому же еще, — ответил мужчина, нервно барабаня кончиками пальцев по столешнице.

Медсестра, выполнив ставшую привычной процедуру, вернула паспорт владельцу. Заметила безразличным тоном:

— Он просрочен.

— Серьезно? – голос посетителя дрогнул.

— Да. Проходи, но мне придется поставить отметку. Так что оформи документы побыстрее, или в следующий раз дай водительские права.

— Хорошо, обязательно.

Мужчина дежурно улыбнулся и быстро ретировался, направившись по коридору к палате. Его сердце грохотало так громко, что, казалось, услышать его можно было бы из-за двери, в которую он постучал.

Тихое: «Войдите» вывело его из ступора и мужчина нацепил широкую улыбку на лицо. Эва, как обычно, сидела на кровати, спрятав телефон под подушку.

— Как твое самочувствие? – бросил дежурную фразу, пододвинув стул и садясь ближе к ней.

— Отлично. Рада, что ты пришел.

— Гуляла сегодня?

— Да, немного. Но, если честно, подготовка к прогулке мне не нравится – еще холодно и физиотерапевт надевает наменя кучу одежды.

— Ничего, это временно. Пока сама не ходишь?

— Только по палате, по коридору – на большее сил не хватает. Но прогнозы хорошие. А ты как? Какие новости?

— Да все, как обычно. Работа. Дом, работа.

— Пациенты и пациентки, — Эва вскинула бровь, с любопытством наблюдая за его реакцией.

— Одна пациентка, — задумчиво ответил Эрик.

Он ходил сюда полгода – с того момента, как оказался на свободе. Его отец, считающий, что все продается и все покупается (и отчасти правый в этом), еще не знал, что наследство, оставленное младшему сыну почти растрачено на бесконечные реабилитации, санатории, гранитные надгробия и свежие цветы на кладбищах.

В какой-то момент он испытал острое и болезненное разочарование в людях – когда жена одного из пострадавших в той аварии намекнула, что неплохо было бы съездить на юг, отдохнуть. Он оплатил две путевки, правда она взяла с собой не мужа-инвалида, ставшего овощем по его – Эрика — вине, а совершенно постороннего мужчину. Тогда же, он начал навещать Эву – ведь, несмотря на лучших врачей и терапевтов, дорогие лекарства, она так и не приходила в сознание.

— Эрик? Ты в порядке? – Эва обеспокоенно посмотрела на своего посетителя.

— Да, все хорошо, спасибо. Просто тяжелый день, — расеянно ответил он.

«А это только СиЗо»: прошипели ему однажды, зажав в углу, и отбивая почки отработанными ударами. «На зоне будет намного хуже». Как он боялся ее – этой проклятой зоны. Боялся зеков, что плотоядно скалились, едва Эрик появлялся в поле их зрения. Боялся охранников, что смотрели со злобой и ненавистью – золотой мальчик, младший сынок серьезного бизнесмена в городе, натворил делов, а им теперь прикрывай его зад, чтобы не прибили.

Он спокойно вздохнул только тогда, когда судья зачитал приговор и освободил парня в зале суда, засчитав срок, отсиженный в камере предварительного заключения. Конечно, это отец Эрика постарался, раздосадованно опустошив трастовый счет на приличную сумму с пятью нулями.

— Почитаешь мне стихи?

— Конечно.

Тоненький сборник всегда был при нем. И, пролистывая страницы с закладками, Эрик выбрал одно стихотворение, которое запало в душу. Которое много раз читал ей, пока она была без сознания:

«Мне снились веселые думы,

Мне снилось, что я не один…

Под утро проснулся от шума

И треска несущихся льдин.

Я думал о сбывшемся чуде…

А там, наточив топоры,

Веселые красные люди,

Смеясь, разводили костры:

Смолили тяжелые челны…

Река, распевая, несла

И синие льдины, и волны,

И тонкий обломок весла…

Пьяна от веселого шума,

Душа небывалым полна..

Со мною — весенняя дума,

Я знаю, что Ты не одна…»

Он честно пытался исправить свою ошибку. Честно хотел помочь, и тайно, в глубине души, хотел, чтобы девушка его простила. Не того Эрика, который оказался в ее палате, когда Эва открыла мутные от  забытья глаза, а того, кто сломал ее тело и жизнь.

Но Эва не простила, он понимал это. И никогда не простит, хоть и говорит изредка, что попытается.

Посидев еще немного, Эрик как обычно, поцеловал Эву в щеку и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Пошел по коридору, махнув на прощание рукой медсестре, и на тяжелых ногах вышел из больницы.

Его легкие наполнились свежим вечерним воздухом, а сам Эрик бросил взгляд на окна шестого этажа – где-то там, в бетонной клетке больницы лежала Эва. Потянулся к карману куртки, да только пачки сигарет там не оказалось – забыл в машине. Дурная привычка манила глотнуть ядовитый дым, едко разъедающий глаза, попадая на слизистую.

Опустив плечи, Эрик обреченно побрел по аллее к парковке, где стояла неприметная иномарка – не чета той спортивной и блестящей, которая так легко гробила жизни и ломала судьбы. Сел внутрь и сразу потянулся к заветной пачке, которая обещала долгую и мучительную смерть от рака легких или какой другой тяжелой болезни. Впрочем, Эрика это не беспокоило, ведь смерть он заслужил, да поболезненней.

О чем только думал, стащив у брата старый паспорт, чтобы попасть в больницу посетителем? Эрик сам не знал. Помнил только, как впервые зашел в палату интенсивной терапии и сердце защемило – на койке, в трубках, лежала хрупкая девушка. Он долго изучал ее профили в социальных  сетях, казалось, что по фотографиям запомнил каждую черту, но в ту минуту не узнал ее. Болезнь до неузнаваемости изменила лицо, сделав его тощим, бледным, с запавшими глазницами и синевой, прикрытой темными ресницами.

Эрик запомнил глаза тех, кого успел увидеть, когда летел на бешеной скорости через перекресток. Хорошо запомнил, так, что долгие ночи просыпался от кошмаров с искаженными от сраха гримасами и отпечатком ужаса в зрачках. Ее лицо он не помнил, и это казалось ему непростительным.

В тот день он присел на краешек стула, так и не рискнув пододвинуться ближе к кровати. И просидел молча, разглядывая аппаратуру, что поддерживала жизнь девушки. Он не придумал, что будет говорить, и не нашел нужных слов, чтобы как-то скрасить гул больнычных мониторов.

В следующий раз он пришел, держа в руках книгу, и долго читал стихи, кощунственно заламывая страницы там, где слова, написанные поэтом, что-то трогали в его душе. Так ходил он раз за разом, неделя за неделей, месяц за месяцом, перечитывая вновь и вновь одни и те же стихотворения; некоторые успев вызубрить наизусть.

Он не искал жалости, а уж осуждений ему хватило с лихвой. Эрик просто хотел знать, что сможет сделать для нее хоть что-то, он хотел хоть как-то загладить свою вину. Он понял, что она безумно одинока и просто пытался скрасить ее одиночество. Не все в этом мире можно купить за деньги, и от этого внутри становилось гаже.

Эва искренне радовалась его приходам, рассказывала о своих успехах и планах – а тех у девушки было много. Он старался говорить мало, боялся выдать свой грязный секрет, что вовсе никакой он не доктор. Эва подумала так из-за белого халата, что выдавали посетителям, а он не стал отрицать и побоялся признаться в том, кто он на самом деле.

Колеся по городу, он снова и снова вспоминал моменты из своей жизни, за которые ему не было стыдно и от этого еще больше осознавал никчемность этой жизни, ведь чувство стыда, казалось, вросло в его кости. Он пытался обратиться к вере, исповедовался не единожды, но так и не смог принять простого правила, что на все воля Божья. Чушь несусветная, ведь именно он, Эрик, а не мифический Бог был за рулем в тот день. Именно он так самонадеянно выпил бокал пива на встрече с друзьями и решил в очередной раз лихо проехать по городским улицам, доказывая всем, какой он бесстрашный.

Он однажды пытался залезть в петлю; в другой день долго держал лезвие бритвы над запястьями, но так и не решился на последний, отчаянный шаг. Струсил, как и всегда, боясь гнева всевышнего, если он и правда существует. Хотел уехать далеко, в другой город или даже страну, но потом понял, что от совести не убежать, ведь совесть – тысяча свидетелей. Кажется, так говорил Марк Фабий.

Скоро Эву выпишут из больницы и она начнет жить по-новому. Она справится, Эрик уверен. И так и не узнает, что щедрым жертвователем на ее лечение был Ян-Эрик Ланге, въехавший в толпу на пешеходном переходу два года назад. Не узнает, что он так и не смог набраться смелости и прийти в больницу под своим настоящим именем. Не узнает, куда он исчез и почему перестал появлятся со сборником стихов Александр Блока в тоненьком переплете.

Не узнает, потому что той ночью, когда последний раз навещал ее, Эрик заснул за рулем и съехал с моста в реку. Говорили, что его так и не нашли ни на каменистом дне, ни на берегу – был не пристегнут и вылетел в лобовое стекло во время удара, а течение в тех местах сильное.

И только Эрик будет знать – уже после упокоения – что Эва все же его простила.

5/11/2017